Рисунок Дмитрия Белякина «Смерть Пушкина»

10 февраля — день смерти А.С. Пушкина — сразу, с того самого дня в 1837 году, стал днем памяти поэта, днем выражения любви к нему. Любви совершенно бескорыстной, любви, более обращенной к нам, и нужной, пожалуй, больше нам самим, чем уже ему.

 Зачем пришли люди к дому на Мойке в Москве, узнав, что он ранен на дуэли? Разве это все были поклонники его таланта, или все они могли осознавать, что будет значить для нашей литературы, культуры вообще эта смерть? Нет. Было ли это праздное любопытство, связанное с дуэлью? Точно нет. Да и сама мысль об этом кажется оскорбительной. Тем не менее, тысячи людей, совсем не привыкших тогда публично выражать свои чувства, пришли к дому поэта на Мойке. Там были и совсем простые люди, прислуга, крепостные, и мелкие чиновники, какие-нибудь Акакии Акакиевичи Башмачкины, и светские люди, были его знакомые и те, кто в этой непростой преддуэльной истории вовсе были не на его стороне… В толпе было множество иностранцев, что тоже могло вызвать изумление. Современники удивлялись: «Изъявление участия русских меня глубоко трогало, но не удивляло. Мы теряли свое. Но что их так трогало? Отгадать не трудно. Гений есть общее добро; в поклонении гению все народы родня! И когда он безвременно покидает землю, все провожают его с одинаковою братскою скорбию. Пушкин по своему гению был собственностью не одной России, но и целой Европы…»

Все эти люди стояли молча, на морозе, ловя малейшее движение около дверей. Вот приехал врач, да не просто, а сам Арендт, тот, кто лечил императора, говорили, что сам Николай его и послал. Вот служанка вышла. А вот наконец Василий Андреевич Жуковский вывешивает очередной бюллетень о состоянии здоровья. Разве можно прочитать, когда столько народу, но моментально становится известно, что плох. И никто не уходит. И так все три дня. Пока днем 29 января без четверти три пополудни не стало известно, что все кончено.

Друг всей жизни Пушкина поэт В.А. Жуковский писал о «трогательном чувстве национальной, общей скорби, произвольной, ничем не приготовленной». Это чувство «национальной, общей скорби» было не только тяжелым, но и благотворным. Вообще смерть Пушкина обладает каким-то удивительным продолженным воздействием во времени. По пальцам одной руки можно пересчитать людей в нашей истории, чья жизнь и смерть буквально касается каждого. Сразу можно назвать имена двух поэтов. Это, конечно, Пушкин и Высоцкий. Дни рождения и дни памяти этих поэтов стали стихийно всенародным поминанием. В таком отношении именно к поэтам скрыт какой-то особый смысл нашего и национального характера, и мировоззрения, и бесконечного сочувствия к ним. Мы многое утратили за годы испытаний, стали жестче, суше, прагматичнее, но вот поди ж ты! 10 февраля и 25 июля мы как-то вдруг вспоминаем о Другом, о том, что трудно держать в поле душевного зрения всегда, но тем сильнее и действеннее это редкое, но острое и часто даже болезненное обращение.

Три дня физических страданий Пушкина открывают тайну предсмертного очищения. Об этом современные люди стараются не говорить, малодушно избегая темы страданий, но те, кто были у смертного одра поэта, говорят как раз о другом. Пушкин, мучаясь первые часы после ранения ужасно, смог переплавить эти мучения и войти в состояние покоя. 29 января, утром, он спросил у Данзаса, лицейского друга и секунданта, думает ли он, что он сегодня умрет, прибавив: «Я думаю, по крайней мере, желаю. Сегодня мне спокойнее и я рад, что меня оставляют в покое; вчера мне не давали покоя». Священник, который его исповедовал, был потрясен состоянием духа умирающего. Он говорил, что он старый человек, ему незачем лукавить: он видел множество смертей, но сам он хотел бы умереть так, как умирал Пушкин.

Последние слова поэта были переданы теми, кто был рядом с ним в эти минуты. Жуковский так их запомнил. Пушкин подозвал Владимира Ивановича Даля, подал ему руку и, пожимая ее, проговорил: «Ну, подымай же меня, пойдем, да выше, выше… ну, пойдем!». Но, очнувшись, он сказал: «Мне было пригрезилось, что я с тобой лечу вверх по этим книгам и полкам; высоко… и голова закружилась». Немного погодя он опять стал искать Далеву руку и, потянув ее, сказал: «Ну, пойдем, пожалуйста, да вместе». Даль, по просьбе его, взял его под мышки и приподнял повыше; и вдруг, как будто проснувшись, он быстро раскрыл глаза, лицо его прояснилось, и он сказал: «Кончена жизнь!» Это движение вверх и есть та лествица духовного восхождения, оказаться на которой — цель и смысл любого христианина.

Жуковский, внимательно вглядывавшийся в лицо поэта в первую минуту смерти, увидел на этом лице возможность ответа на самый главный вопрос. «Тишина, его объявшая, казалась мне успокоением. … Никогда на этом лице я не видал ничего подобного тому, что было на нем в эту первую минуту смерти. … Что выражалось на этом лице, я сказать словами не умею. Оно было для меня так ново и в то же время так знакомо! Это было не сон и не покой! Это не было выражение ума, прежде столь свойственное этому лицу; … нет, какая-то глубокая, удивительная мысль на нем развивалась, что-то похожее на видение, на какое-то полное, глубокое, удовольствованное знание. Всматриваясь в него, мне все хотелось у него спросить: “Что видишь, друг?” И чтобы он отвечал мне, если бы мог на минуту воскреснуть. Вот минуты в жизни нашей, которые вполне достойны названия великих».

И в эти минуты, и много часов до и после того, как стало известно, что Пушкин умер, люди, заполнившие набережную Мойки, тоже переживали нечто небывалое. Этот порыв, приведший их туда, был реализацией, подтверждением того, о чем писал поэт в трагедии «Борис Годунов». Народ в своем ощущении хода истории может ошибаться, и эта ошибка приводит к трагедии Смутного времени, но обязательно — рано или поздно — через испытания и смерть — узнает правду. И тогда — «народ безмолвствует». Это «безмолвие» всегда переживается в тайне и внутренней тишине, сколько бы рядом ни было людей. Такое очистительное безмолвие переживал русский народ в скорбные дни ухода Пушкина. Это почти бессознательное «безмолвие» действует и до сих пор.

Эти дни — особые. Они выбираются самим народом — никаким движением сверху их нельзя назначить, нельзя вынудить к этому безмолвию. День памяти Пушкина — один из очень немногих таких дней…