Те, кто однажды совершил попытку самоубийства, кто однажды пошел на поводу духа, внушающего отвратительную ложь: «Убей себя, и все проблемы решатся! Не будет тебя, не будет и проблем ни у тебя, ни у других», — снова и снова оказываются уязвимы для навязчивых мыслей и желания прекратить свою жизнь. Дух одиночества в такие минуты опутывает шею и веревочным узлом все сильнее и сильнее затягивает петлю на твоей жизни.

Я помню себя лихорадочно перерывающей домашнюю аптечку в поисках убийственных пилюль. Совершенно неискушенная в лекарствах и их действии на человеческий организм, быстро засовываю в карман, пока мама не вернулась за очередной порцией прописанных ей доктором таблеток, клофелин. Как я могла знать, что одной упаковки этих таблеток-горошин достаточно, чтобы остановить сердце и убить созданное Богом тело. Я и не знала. В те минуты и даже часы знание мне было неведомо, а только эмоции и какой-то голос, елейненько подсказывающий, что нужно делать, — это дьявол, убийца и губитель всего живого, так подсовывал смертоносное.

В тот период моей жизни я знала о Боге, но не Бога. И все-таки наша, хоть и греховная, человеческая природа помнит Творца и данное им человеку предназначение для жизни, а не для смерти. В такие минуты ты все-таки цепляешься за жизнь, потому что за ее пределами — тьма и ужас. Я помню, как, трясущимися руками затолкав в себя эту клофелиновую смерть, я легла умирать. Мне казалось, что моя смерть станет отмщением и позором для одной очень известной в городе особы, которая открыто издевалась надо мной. Глупенькая, какая же я была глупенькая двадцатилетняя девочка. Эта особа, журналистка по образованию, могла даже из моей смерти сделать сенсацию и обратить все против меня (как потом и случилось с моей попыткой суицида). А у человеческой натуры, так жаждущей сенсации, короткая память. Пройдет день, что-то новое случится вокруг, а о тебе и твоем поступке уже и помнить никто не будет. Но в такие минуты об этом не думаешь, в такие мгновения вообще не думается, — твой разум тебе не принадлежит. Он служит тьме и рождает чудовищ.

Я никогда раньше не писала об этом. Только свобода, которую даровал Христос, позволяет говорить об этом открыто и честно. Уходить из жизни страшно! Я бы даже сказала — жутко! Хорошо помню, что это был не сон, а действительность, в которой я уже не жила, а существовала: глубокий, практически бездонный колодец, из стенок которого росли уродливые коряги. Я летела в эту пропасть, света надо мной уже не было, а только тьма и знание, что есть эти коряги. Мне так не хотелось вниз — в эту зияющую черную пропасть. Остатками своего естества, генетической памятью о том, что я все-таки Божье творение, цеплялась я за эти коряги. Они превращались в костлявые руки и тащили меня в бездну. Каким же страшным было это видение! Последнее, что помню — как из последних сил закричала: «Боже, я не хочу умирать! Спаси меня!» Очнулась уже на больничной кровати от звуков, которые превращались в слова моих сконфуженных сослуживцев: «А как же с ней теперь говорить?».

Почти неделю я провела в больнице, в палате самоубийц. Мой случай, как говорится, был из легких — отделалась капельницами и некоторыми другими процедурами. А девочка на соседней койке днем и ночью выла от боли — ее угораздило отравиться уксусом, сожгла пищевод и желудок, не могла есть и пить. Ее случай был клиническим — это была не первая ее попытка к самоубийству. Ее мама и бабушка ушли из жизни так же. Казалось бы, надежды для нее не было, как и для каждой из нас в той палате «С».

Я встретила эту девочку через несколько лет на улице. Она вся светилась изнутри. Говорила мне что-то о Боге, о том, что наши тела — храм Божий, и что дух Божий живет в нас, и что большой грех посягать на святость жизни. Она рассказала, что вышла замуж за верующего, что всей семьей они ходят в церковь. Помню, как меня все это удивило: «Так у тебя же был клинический случай, помнишь, врач тогда говорила. Неужели тебе больше не хочется умереть?» — спросила я. «Нет! — воскликнула она, а потом добавила: — Знаешь, иногда такие мысли вновь возвращаются, но я справляюсь с ними молитвой и чтением Слова Божьего. А еще мне очень помогают братья и сестры в церкви». Она пыталась мне что-то рассказать о своей баптисткой общине, пригласить на служение, но я ее уже не слышала, вернувшись в свой мир мыслей и сомнений.

Много позже я прочитала у архиепископа Иоанна (Шаховского) в его статье «Семь слов о стране гадарийской»: «Самоубийцы, пред самоубийством своим, совсем не знают, что около них стоит гадкий (невыразимо) злой дух, понуждая их убить тело, разбить драгоценный “глиняный сосуд”, хранящий душу до сроков Божьих. И советует этот дух, и убеждает, и настаивает, и понуждает, и запугивает всякими страхами: только чтобы человек нажал спусковой крючок или перескочил через подоконник, убегая от жизни, от своего нестерпимого томления... Человек думает, что это он сам рассуждает, и приходит к самоубийственному заключению. Но это совсем не он, а его мыслями говорит тот, кого Господь назвал “человекоубийцей искони”. Одно покаянное молитвенное слово, одно мысленное хотя бы начертание спасительного Креста и с верою воззрение на него — и паутина зла расторгнута, человек спасен силой Божьей от своей гибели... Но все ли люди, спасшиеся от убиения себя или от какого-либо другого греха, понимают, что около них стоял (а может быть, и еще стоит, или иногда к ним приближается) отвратительный злой дух, существо, обнаруживаемое только некоей духовной чуткостью и обостренным духовным вниманием? Далеко не все (даже христиане) отдают себе отчет в действиях и проявлениях злых духов, о которых с такой удивительной силой и ясностью говорит Слово Божие».